Графиня де Монсоро - Страница 186


К оглавлению

186

– Простите? – переспросил Бюсси, одним ударом кулака нахлобучивая все ту же шляпу до самых глаз. – Мне послышалось, мой принц, вы сказали, что я побоялся подвергнуть себя опасности?

– Да, я так сказал, – ответил герцог Анжуйский.

Бюсси вскочил со своего стула.

– Тогда, значит, вы солгали, монсеньор, – воскликнул он, – солгали самому себе, слышите! Потому что вы сами не верите ни слову, ни единому слову из того, что сказали. У меня на теле двадцать шрамов, они свидетельствуют, что я не раз подвергал себя опасности и никого не боялся. И, клянусь честью, я знаю немало людей, которые не смогли бы сказать того же о себе и тем более доказать это.

– У вас всегда наготове неопровержимые доводы, господин де Бюсси, – возразил герцог, бледный и очень возбужденный. – Когда вас обвиняют, вы стараетесь перекричать упреки и воображаете, что это доказывает вашу правоту.

– О нет, я не всегда прав, монсеньор, – возразил Бюсси, – и хорошо это знаю, но я так же хорошо знаю, в каких случаях я не прав.

– В каких же это случаях? Скажите, сделайте милость.

– В тех, когда я служу неблагодарным людям.

– По чести, сударь, мне кажется, что вы забываетесь, – сказал принц, внезапно поднимаясь с тем видом достоинства, который он умел принимать в случае нужды.

– Возможно, я забываюсь, монсеньор, – сказал Бюсси, – поступите раз в жизни так же: забудьтесь или забудьте меня.

При этом Бюсси сделал два шага к выходу, но принц оказался проворней и загородил собою дверь.

– Станете ли вы отрицать, сударь, – спросил он, – что в тот день, когда вы отказались выйти из дому со мной, вы через минуту вышли сами?

– Я, – ответил Бюсси, – никогда ничего не отрицаю, монсеньор, разве что в тех случаях, когда у меня хотят вынудить признание.

– Тогда объясните мне, почему вы настаивали на том, чтобы остаться дома.

– Потому, что у меня были дела.

– Дома?

– Дома или в другом месте.

– Я полагаю, что, когда дворянин состоит на службе у принца, главными его делами являются дела этого принца.

– Так кто же, как правило, занимается вашими делами, монсеньор, если не я?

– Я с этим не спорю, – ответил Франсуа, – обычно вы мне верны и преданы, скажу даже больше: я извиняю ваше дурное настроение.

– Вот как? Вы очень добры.

– Да, извиняю, потому что у вас есть некоторые основания сердиться на меня.

– Вы признаете это, монсеньор?

– Да. Я обещал вам опалу для господина де Монсоро. Вы, кажется, его сильно недолюбливаете, господина де Монсоро?

– Я? Совсем нет. Я нахожу, что у него отталкивающая физиономия, и хотел бы, чтобы он убрался подальше от двора и не мозолил бы мне глаза. Вам же, монсеньор, вам, напротив, его физиономия по душе. О вкусах не спорят.

– Что ж, раз единственное оправдание тому, что вы дулись на меня, как избалованный, капризный ребенок, состоит в этом, я скажу вам: вы были не правы вдвойне, когда не пожелали идти со мной, а после моего ухода вышли и стали совершать никому не нужные подвиги.

– Я совершал никому не нужные подвиги, я?! Сию минуту вы обвиняли меня в том, что… Послушайте, монсеньор, будем же последовательными. Какие это подвиги я совершил?

– Совершили, совершили. Я понимаю, что вы не любите господина д’Эпернона и господина де Шомберга. Я их тоже не люблю и более того – не выношу, но нужно было ограничиться нелюбовью и дождаться удобного момента.

– Ого! – сказал Бюсси. – Что вы этим хотите сказать, монсеньор?

– Убейте их, черт побери! Убейте обоих, убейте всех четырех, я вам буду за это только признателен, но не злите их, особенно когда сами вы потом исчезаете, а они срывают свою злость на мне.

– Ну хорошо, что же я ему сделал, этому достойному гасконцу?

– Вы имеете в виду д’Эпернона, не так ли?

– Да.

– Ну так вот, по вашему наущению его побили камнями.

– По моему наущению?!

– И самым отменным образом, так что камзол его был превращен в лохмотья, плащ разодран на куски и он возвратился в Лувр в одних штанах.

– Прекрасно, – сказал Бюсси, – с этим все. Перейдем к немцу. В чем я повинен перед господином де Шомбергом?

– Надеюсь, вы не станете отрицать, что приказали выкрасить его в индиго? Когда я его увидел, через три часа после этого происшествия, он еще был лазоревого цвета. И по-вашему, это удачная шутка? Полноте!

Тут принц, вопреки своему желанию, засмеялся, а Бюсси, вспомнив, какое лицо было у Шомберга в чане, тоже не смог удержаться от хохота.

– Так, значит, полагают, что это я сыграл с ним такую шутку?

– Кровь Христова! Не я же, в самом деле?

– И вы еще можете, монсеньор, в чем-то упрекать человека, которому приходят в голову такие замечательные идеи? Ну что я вам говорил? Вы – неблагодарны.

– Согласен. А теперь послушай, если ты действительно вышел из дому ради этого, я тебя прощаю.

– Правда?

– Да, слово чести, но я еще не покончил с моими претензиями к тебе.

– Я слушаю.

– Поговорим немного обо мне.

– Будь по-вашему.

– Что сделал ты, чтобы помочь мне в беде?

– Вы прекрасно знаете, что я сделал, – сказал Бюсси.

– Нет, не знаю.

– Так вот, я отправился в Анжу.

– Иначе говоря, ты спас себя.

– Да, потому что, спасая себя, я спасал вас.

– Но разве ты не мог подыскать себе убежища где-нибудь в окрестностях Парижа, вместо того чтобы спасаться бегством в столь дальние края? Мне кажется, находись ты на Монмартре, мне от тебя было бы больше проку.

– Вот тут-то мы с вами и расходимся, монсеньор; я предпочел приехать в Анжу.

– Согласитесь, что ваша прихоть – это весьма посредственный довод.

186